Вторник, 28 марта 2017 16 +  RSS
Вторник, 28 марта 2017 16 +  RSS
12:20, 01 октября 2015

Слухи и кара


Русская земля всегда слухами полнилась – и в Российской империи, и после революции 1917 года. Особенно массово самые нелепые слухи распространялись именно в наших сибирских краях. Оно и понятно: отдалённость от центра и отсутствие более или менее достоверной информации создавали для этого благодатную почву.

20-трибунал

Власть во все времена пыталась бороться со слухами, особенно с теми, которые, как ей казалось, были направлены на подрыв существующего порядка вещей. Так, в 1906 году было принято «Положение о чрезвычайной охране», которое предусматривало за распространение зловредных слухов наказание в виде трёхмесячного ареста или штрафа в размере трёх тысяч рублей. Сурово! Но в полном объёме это наказание применялось редко. По архивным документам известно, что до революции жители села Бердского попадали под действие этого «Положения» дважды. В 1906 году звонарь Сретенского храма «в целях борьбы с сектантством» пустил слух о некоей секте самоубийц. И поплатился за это десятью сутками «холодной». А в 1911 году кто-то пустил слух о том, что теперь можно безнаказанно рубить деревья в лесах кабинета Его Императорского Величества. Крестьяне и начали их рубить. За что и были наказаны штрафом в размере 500 рублей, наложенным на всю крестьянскую общину.

После революции борьбу со слухами продолжила новая, советская, власть. Трудновато ей было бороться, учитывая, что первый Уголовный кодекс появился в молодой советской республике лишь в 1922 году. До этого суды и трибуналы при вынесении приговоров в отношении распространителей слухов руководствовались исключительно соображениями революционной целесообразности и совести. Что удивительно, сплошь и рядом приговоры (по меньшей мере, в здешних краях) были неожиданно мягкими.

Например, в начале 1920 года, едва советская власть успела укорениться в селе Бердском, 60-летний бердчанин Михаил Бахарев в разговоре с односельчанином Тихоном Гусельниковым заявил, что Москва уже взята белыми и что скоро большевиков в Сибири «сметут, как саранчу». Гусельников как коммунист написал заявление в Новониколаевскую ЧК. Бахарева поволокли туда на правёж. Но выяснилось, что злонамеренных слов никто, кроме Гусельникова, не слышал. И за недостаточностью улик дело в ноябре того же 1920 года было закрыто. «Всего лишь» девять месяцев просидел Бахарев в подвалах ЧК:считай, отделался лёгким испугом.

Ещё один пример. В августе 1921 года 60-летний бердчанин Никита Жигулин в разговоре с односельчанином Чумаковым заявил, что «советская власть скоро кончится, поэтому надо изгнать всех коммунистов, а мельницы в Бердской волости вернуть прежним владельцам». Выездная сессия Новониколаевского ревтрибунала рассмотрела дело этого злостного болтуна прямо в селе Бердском. И опять-таки приговор оказался на удивление мягким: год принудительных работ. Да и этот срок, «учитывая преклонный возраст подсудимого» (так и написано!) было решено считать условным. Впрочем, не только «преклонный возраст» стал причиной мягкого приговора, но и бедняцкое происхождение Жигулина.

20-документ

Классовый подход — на болтливый рот

Классовый подход вообще играл при вынесении приговоров за распространение слухов ключевую роль. 

Наглядный пример: летом 1921 года в село Бердское забрёл 70-летний монах Фёдор Соколов. Остановился в доме богомольной крестьянки Анны Сухаревой и вечером, за чашкой чая, поведал ей, что «три года назад народился Антихрист, поэтому в село скоро придут солдаты и всех сельчан перебьют». В общем, нёс он полную чушь, и никакой антисоветчины при этом. Но кто-то из участников чаепития немедленно вызвал участкового. Монах был арестован и отправлен в Новониколаевск. А там трибунал приговорил его к десяти годам лишения свободы, несмотря на то, что его возраст был ничуть не менее преклонным, нежели у крестьянина Никиты Жигулина.

В 1922 году наконец-то был принят первый советский Уголовный кодекс. Статья 73 УК гласила: «Измышление и распространение в контрреволюционных целях ложных слухов или непроверенных сведений, могущих вызвать общественную панику, возбудить недоверие к власти или дискредитировать её, карается лишением свободы на срок не ниже шести месяцев». Впрочем, далее была сделана и оговорка: «При недоказанности контрреволюционности означенных действий наказание может быть понижено до трёх месяцев принудительных работ». Итак, распространителей ложных слухов начали наказывать по закону, а не по революционной совести.

Однако если в Российской империи перед законом были равны исключительно все, то в Стране Советов были и те, которые оказывались равнее других. Вот, опять же, два примера. В 1929 году Антонина Чудакова, крестьянка из колхоза «Партизан», в селе Койново Бердской волости прямо в сельском клубе во время общего собрания заявила, что в окрестностях Омска, по слухам, вспыхнуло восстание против колхозов, а ссыпанный в общественные амбары хлеб крестьяне разобрали по домам; так что и здешним колхозникам надо делать то же самое. Сексот, присутствовавший при этом, помчался на коммутатор, не дожидаясь окончания собрания, и спустя несколько часов в Койново нагрянул наряд милиции из Новосибирска. Антонину Чудакову судили и дали те самые три месяца: «за недоказанностью контрреволюционности её действий», а также в силу того, что происходила подсудимая из беднейшего крестьянства.

В том же 1929 году нэпман (а проще сказать, мелкий торговец) из села Бердского Павел Вагин в беседе со свояком из колхоза «Факел революции» посоветовал ему сдавать в счёт продовольственного налога картошку похуже и погнилее. Для государства, мол, и такая сойдёт, тем более что по всем признакам советская власть вскоре падёт. Учитывая, что до революции Павел Вагин принадлежал к купеческому сословию, да и после наступления советской власти на путь исправления не встал, заделавшись нэпманом, влепили ему десять лет: и за распространение ложных слухов, и за (что ещё важнее) антисоветскую пропаганду и агитацию.

Собственно, по отношению к кулакам, нэпманам и прочим «классово чуждым» советское правосудие именно так и поступало: обвиняло их за антисоветскую пропаганду, а распространение слухов становилось своего рода «довеском» к обвинениям. Тогдашний нарком юстиции Янсон  прямо так и заявлял:

— Карающая рука советской юстиции должна быть направлена исключительно против наших классовых врагов; главным образом, против кулаков, спекулянтов и прочих, но отнюдь же не против бедняков и середняков.

Подобная установка приводила к тому, что уголовные дела, возбуждаемые за распространение ложных слухов даже в конце двадцатых годов, сплошь и рядом прекращались по причине «правильного» классового происхождения подсудимых. Так, уроженец села Бердского Николай Баринов, в августе 1929 года обвинённый «в распространении слухов против советской власти», в декабре этого же года был освобождён из Новосибирского изолятора по причине своего бедняцкого происхождения. Зато в секретной информационной сводке Новосибирского обкома ВКП (б) от 3 ноября 1929 года приводится 3480 (!) примеров антисоветских слухов и разговоров, инициаторами которых назывались кулаки. По всем этим случаям были возбуждены уголовные дела, и обвиняемые были наказаны по всей строгости закона.

Однако к середине тридцатых годов перед законом стали равны действительно все: и кулаки, и бедняки, и бывшие нэпманы, и нынешние рабочие. Все они в случае распространения «ложных слухов либо непроверенных сведений» привлекались к уголовной ответственности за контрреволюционную деятельность. И всех либо отправляли на лесоповал на чудовищно большие сроки, либо вообще приговаривали к расстрелу. В стране победившего социализма наступал Великий террор. 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

© 2017 Свидетель
Дизайн и поддержка: GoodwinPress.ru