16 +  RSS  Письмо редактору
16:46, 02 октября 2014

Письма со штампом «Проверено» попадали на фронт, не прошедшие цензуру оставались в папках НКВД


«Коля, о себе умолчу, а Маруська Москалёва дошла до того, что я зашла к ней, а её детишки лежат, не поднимаются четверо суток, и сама еле сидит: кроме воды, ничего во рту не бывало… Вот так, Коля, мы здесь живём».

SONY DSC

Написанные самодельными чернилами из сажи и свекольного сока, на листочках в косую линейку, на оборотной стороне контурных карт и даже на газетах, эти письма не дошли до адресатов: были изъяты сотрудниками НКВД. Александр Базаров, историк-энтузиаст из Кургана, несколько лет собирал послания, отправленные воинам Великой Отечественной из Западной Сибири и с Урала, но арестованные в пути. Сегодня часть таких посланий хранится в Новосибирском областном архиве. В том числе — отправленные нашими земляками:

Федя, я живу очень плохо. Ничего нет, картошка вышла, капусты нет, хлеба дают 120 граммов мукой или 200 граммов хлебом. Детям пайка никак не хватает. Нина совсем исхудала, ходить не может. Галя лежит, как встанет, так и давай кушать, а кушать нечего. Витя совсем замирает, похудел весь…

 

Живём на одной картошке. Не знаем, как будем работать, остались одни женщины, вся работа на нас. А кони не ходят, их поднимают, в посевную на них пахать надо…

 

Любимый мой Боренька! Если мы ещё когда-нибудь свидимся, ты меня не узнаешь. Нет у меня больше красивых глаз — слезящиеся щёлки; тело, как тесто или воск. Я уже думала, что умру, и молила Бога, чтобы ещё увидеть тебя… У меня уже нет вещей, которые я могла бы менять или продать. На днях продала последнее летнее платьице…

 

У нас в колхозе «Комбайн» аховое положение: кони пропадают, свиньи пропадают, овцы пропадают. Хлеба нет, люди на работу не идут… 

SONY DSC 

Эти письма вошли в многостраничный обзор уничтоженных деревенских почтовых отправлений, приведённый в спецдонесении Новосибирского УНКВД от 23 апреля 1943 года.

Все они – из деревень по соседству с Бердском. В частности, центральная усадьба колхоза «Комбайн» – это село Шипуново, в нескольких километрах от нашего города.

А вот ещё письмо из здешних мест: со штемпелем Ельцовского сельсовета:

Кроме 100 граммов муки или отрубей — ничего. За крапивой ходим за шесть километров. Сварим затягушки из этой муки с крапивой — и до семи часов вечера. Лёник опух весь, работает на подсобном хозяйстве больной; ноги, как брёвна. Всё, что там приготовляют для телят, выпивает. Уже приходили на него жаловаться… Ребята не ходят в школу и на улицу, у них нет сил. Егорушка только и говорит: «Мама, я хочу кушать, но молчу». А на днях Лидочка идёт и видит: сидит Егорушка за крылечком, гложет кость после собаки, подобранную на улице… Можно ли так жить? Все боятся об этом писать. Но я пишу только правду.

По статистическим данным, только в 1943 году и только по Новосибирской области ежемесячно перехватывалось более 35 тысяч таких «крамольных» писем. И это несмотря на то, что каждый советский человек отлично знал: самое опасное проявление антисоветчины – как раз правда и есть. Но, видно, до такой уже степени накипело и наболело, что молчать больше не было сил.

Примечательно, что в большинстве случаев бдительные «органы» никаких репрессивных мер по отношению к авторам «крамолы» не применяли. Цензура старалась делать всё возможное, чтобы тыл не знал правды о положении на фронте, а фронт не знал, как обстоят дела в тылу. Однако не было необходимости в особых мерах по отношению к тем, кто, хоть и выплёскивал на страницах своих писем боль, отчаяние, возмущение, но не бунтовал, а работал, выполняя по три нормы и перечисляя на военные займы по половине своей зарплаты. Именно тогда родилось дожившее до наших дней присловье «А кому сейчас легко?».

Иное дело, когда авторы тыловых писем от обычных, в общем-то, жалоб на голод переходили на политику: к таким авторам репрессивные органы проявляли глубокий интерес. К примеру, наш земляк Александр Чумаков из Морозовского сельсовета в своём письме брату на фронт размечтался: «Вот посмотришь, в апреле будут большие перемены, колхозы распустят, и жизнь пойдёт хорошо, по-старому». Более реалистично мыслил Митрофан Титов из Бердска: «Скоро от наших руководителей останутся одни портреты, а от народа — скелеты». Подобные письма складывались в отдельную папку: «для более действенного реагирования». Можно догадаться, чем оно обернулось для Чумакова и Титова.

В отдельную папку попало и письмо бердчанина Михаила Прошутина, инвалида войны, потерявшего на фронте обе ноги:

«Власть жмёт мой паёк. На пенсию не прожить. Жизни не жалели за Родину, а теперь приходится милостыню просить. В ларьке ни сахару, ни хлеба, ни круп. К 1 мая привозили водку, но всю расхватали по начальству. Неужели инвалиды войны не заслужили поллитровочку?» 

Поскольку автор этого послания свой долг Родине уже отдал, а его претензии кто-то из цензоров посчитал справедливыми, почтовый «треугольник» был перенаправлен в Новосибирский облисполком. А оттуда — спущен по инстанции в Бердский райпотребсоюз с указанием: выдать инвалиду соль, спички и две бутылки водки.

… Советская беллетристика при описании суровых тыловых будней чаще и охотнее всего использовала два слова: «воодушевление» и «энтузиазм». Почитать художественные произведения той поры, так и работали люди в тылу с огромным воодушевлением, и голодали с огромным энтузиазмом, вдохновляемые лозунгом: «Всё для фронта, всё для победы!». Увы, но кроме воодушевления и энтузиазма,  за долгие четыре года у тех, кто трудно жил в тылу, накапливалось мрачное отчаяние. Они выстояли. Но какой ценой!

 

Фото из архивов музея

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

© 2020 Свидетель
Дизайн и поддержка: GoodwinPress.ru